2026/2(45)

Содержание

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ

Зубов Д.С.

Оккупационный режим и нацистские преступления
в Краснодарском крае (1942-1943): анализ свидетельств очевидцев

ПРИКЛАДНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ

Вадатурский Д.А.

К вопросу о распространении каменного зодчества
в арктическом регионе.
Строительство кирпичного Успенского собора в Сумском остроге

Васильев Г.Е.

Художественный проект
«Мои современники»:
аксиологические основания

Латушко Ю.В.

Традиционный водный транспорт амурского бассейна

Николаев К.А.

Авторское повторение и копия в творческой практике
владимирских художников
1980-х - 1990-х гг. на материале архива
отдела научной экспертизы ГОСНИИР)

Ипполитов С.С.

Становление и развитие авторского права в КНР:
от доктрины к инструментам государственной культурной политики

СОХРАНЕНИЕ НАСЛЕДИЯ

Кочкин С.А.

Исследование рентгенограммы картины Федора Васильева
«Пейзаж. Парголово» (Саратовский государственный
художественный музей им. А.Н.Радищева)

Лысенко А.С.

Механизмы и способы культурной трансляции в контексте
исторического развития художественной династии Стронских

Молодин А.В.

Цифровой двойник как объект охраны утраченного наследия

Филин П.А.

Чукотская байдара: технологии и сохранение традиций. Опыт строительства эскимосской байдары в поселке Сиреники
в 2025 г.

Сун Юйхань

Историческая практика и эволюция концепций охраны
крупных археологических памятников в Китае

МУЗЕЙНОЕ ДЕЛО

Макарова Е.Е.

Тайницкая башня Нижегородского кремля: историко-архитектурный обзор

Михальская О.В.,
Чувилькина Ю.В.

Вклад собирателя Феликса Евгеньевича Вишневского
в формирование коллекций музеев России

Шиманова М.А.

Библейские сюжеты изразцовой печи XVIII века Новодевичьего монастыря в Москве

Опубликован 04.05.2026 г.

Архив

DOI 10.34685/HI.2026.75.89.006

Молодин А.В.

Цифровой двойник как объект охраны утраченного наследия

Аннотация. Статья посвящена музеологической проблеме определения онтологического и правового статуса цифровой учетной записи в условиях необратимой утраты или недоступности материального носителя. Исследование актуализировано спецификой распределенного и диаспорального наследия, для которого характерны дефицит институционального контроля, фрагментация фондов и разрыв провенанса. Цель работы заключается в концептуализации цифрового двойника не как вторичной репрезентации («копии»), а как «контейнера ответственности» – самостоятельной единицы охраны, способной операционализировать и заместить физический предмет в поле профессиональной этики. Методологическую основу составил синтез функционально-институционального подхода с анализом международных стандартов цифрового сохранения (OAIS) и протоколов метаданных (PREMIS, PROV). Обосновывается отказ от технологического понимания двойника в пользу рассмотрения его как связанного комплекса слоев: описательного, доказательного, процедурного и правового. Показано, что при исчезновении вещи «поток данных» переносится в социально-процедурную плоскость, где ключевыми механизмами легитимации знания становятся цифровой провенанс (история происхождения сведений) и лог действий (журнал изменений). Аргументируется, что история правок является формой институциональной памяти, делающей ответственность наблюдаемой, а режимы доступа (права) входят в онтологию объекта, конституируя его границы. В результате исследования сформулирован музейно-нормативный минимум функциональных требований к структуре данных, необходимый для сохранения доказательности и управляемости наследия в цифровой среде. Сделан вывод, что цифровой двойник выступает новым типом музейного обязательства и обеспечивает проверяемость знания об утраченном артефакте.

Ключевые слова: цифровой двойник, контейнер ответственности, диаспоральное наследие, утрата материального носителя, цифровой провенанс, институциональная память, музейная документация, архитектура доверия, долговременное сохранение, правовые режимы доступа.

В условиях цифровой трансформации культуры меняется не только способ фиксации наследия, но и само понимание того, где именно оно продолжает существовать. Для современной музеологии все более важным становится не просто сохранение материального носителя, а удержание проверяемой структуры знаний, прав и процедур, связанных с объектом. Особенно заметно это в сфере распределенного и диаспорального наследия, где цифровая запись нередко становится единственной устойчивой формой его институционального присутствия.

Проблема статьи задается дихотомией двух режимов понимания цифровой записи. В первом случае она трактуется как вторичная репрезентация материального объекта и потому мыслится зависимой от сохранности первичного носителя. Во втором случае цифровая запись рассматривается как особая учетная конструкция, которая в условиях утраты, недоступности или распада вещного контекста начинает удерживать идентификацию объекта, доказательность сведений о нем, границы доступа и историю институциональных решений. Для музеологии принципиален именно второй случай, поскольку он переводит вопрос из технической плоскости в плоскость статуса, ответственности и охраны.

Актуальность исследования определяется тем, что в современной культуре музей все менее сводим к месту хранения вещи и все более раскрывается как система фиксации, интерпретации и передачи социально значимого знания [1; 4; 10]. В этой перспективе учет уже не является внешней технической процедурой по отношению к наследию, а входит в саму структуру музейности.

Цель статьи состоит в том, чтобы определить, при каких условиях цифровая учетная запись может рассматриваться как самостоятельная единица охраны утраченного или труднодоступного наследия. Научная новизна работы заключается не в самом утверждении значимости цифровой фиксации, а в различении двух разных сущностей: цифрового реестра как инструмента представления и цифрового двойника как контейнера ответственности, в котором связаны описание, доказательные основания, история изменений, рецензионные процедуры и режимы доступа.

Методологически статья сочетает культурологический и музеологический анализ с разбором цифровых практик каталогизации и долговременного хранения. В качестве организационной рамки используется модель сетевого экомузея, под которой понимается распределенная инфраструктура выявления, атрибуции, мониторинга и предъявления наследия без единого фонда и единого института-хранителя. Аргумент проверяется не на абстрактной цифровой среде вообще, а на материале пилотной цифровой инфраструктуры учета объектов российского культурно-исторического наследия за рубежом, что позволяет перевести рассуждение из уровня общей модели в уровень проверяемых признаков.

Эмпирическим материалом статьи выступает пилотная цифровая инфраструктура учета объектов российского культурно-исторического наследия за рубежом, апробированная на корпусе объектов в США [5]. Анализируется срез реестра по состоянию на 31.12.2024. В выборку включены только записи по США, прошедшие редакторскую атрибуцию и допущенные к рецензированию либо публикации; записи, возвращенные на доработку, дубли, технические карточки и неподтвержденные пользовательские загрузки в аналитический корпус не включаются. Корпус охватывает русские православные церкви, музеи, архивы иммиграции, русские школы, культурные центры и иные объекты и предприятия соотечественников, связанные с сохранением и популяризацией русской культуры. На указанную дату в реестр были включены 1518 объектов, из них 798 записей поступили через краудсорсинговую модель наполнения. Инфраструктура включает электронный реестр, мобильное приложение и процедуры многоступенчатой проверки данных. Пользователь может внести первичную запись с описанием, фотографиями и геолокацией; затем материалы проходят редакторскую верификацию, а на завершающем этапе передаются двум независимым специалистам для двойного слепого рецензирования. При расхождении рецензий назначается дополнительный рецензент, после чего принимается решение о включении объекта, его исключении либо возврате материалов на доработку. Дополнительно система предусматривает ролевое разграничение доступа между пользователями, редакторами, рецензентами и администраторами, а также прием мониторинговых обновлений о состоянии объекта. Именно такой корпус и такая процедура позволяют проверить, в какой момент цифровая запись перестает быть справочной карточкой и начинает функционировать как единица охраны [7, с. 15–17].

Нормативные и методические контуры долговременного хранения описаны достаточно полно в современных российских и иностранных научных работах, но в музеологической перспективе они чаще остаются прочитанными как «технические» регламенты, а не как язык статуса и ответственности цифрового объекта. Так, в модели OAIS, предложенной Маршем Бейтсем и Мэри Найлз Мак, ответственность архива нормативно связывается с Designated Community (целевая аудитория пользователей) и ее Knowledge Base (уровень исходных знаний аудитории), то есть с обязанностью обеспечивать понятность и воспроизводимость для определенной аудитории, однако OAIS не отвечает прямо на вопрос, в какой момент учетная запись начинает функционировать как самостоятельная единица охраны вне материального фонда [13, с. 4020–4030].

В словаре PREMIS Брайана Лавуа ответственность операционализирована через сущности Объекты, События, Агенты, Права, что позволяет фиксировать решения и права как наблюдаемые параметры, но «музейный» смысл этой операциональности нередко остается не артикулированным как онтологическая проблема замещающего статуса записи [21, с. 7–20]. В линии PROV Паоло Миссье, Халид Белхаджжаме и Джеймс Чейни показали, что провенанс как структурированная метаинформация поддерживает доверие и проверяемость истории изменений, но доменно-нейтральный характер модели требует специального «приземления» на режимы охраны наследия [23, с. 774–775]. В российской традиции Юлия Юрьевна Юмашева, анализируя источниковедческие риски электронных копий и условия их научной публикации, фактически удерживает цифровую фиксацию в режиме вторичности по отношению к подлиннику [12, с. 125–139], оставляя открытым вопрос о том, как метаданные и журналы правок могут компенсировать утрату или недоступность материального носителя в поле ответственности. Здесь и возникает лакуна для исследования: требуется музейно-онтологическое чтение стандартов, в котором метаданные, провенанс-структуры и лог действий описываются как состав цифрового двойника и как механизм распределенной ответственности при утрате или недоступности вещи.

Исходная лакуна в чтении стандартов становится практической проблемой именно там, где наследие существует как распределенная среда без гарантированной фондовой опоры. Поэтому далее разговор следует начать с режима утраты как базовой ситуации, в которой и проверяется статус учетной записи.

Диаспоральное наследие в практическом смысле задается не полнотой собрания, а устойчивым дефицитом институционального контроля. Его «нормальная» среда – частное хранение, ведомственная неопределенность, смена владельцев, разрыв поколений и слабая верифицируемость провенанса. В таких условиях уместно говорить о режиме утраты как о повторяемом сценарии, а не как об исключении: объект может быть уничтожен, вывезен, продан, скрыт, разрознен на части, либо сохранен, но фактически исключен из доступа исследователя. Каждый вариант разрушает классическую музейную связку «вещь–фонд–инвентарная фиксация». Учет здесь перестает быть вторичным отражением уже обеспеченной сохранности и превращается в заменитель, который удерживает объект в поле ответственности, задает минимум идентификации и сохраняет возможность дальнейшей атрибуции.

Сама «утрата» в цифровой перспективе не равна исчезновению. Исчезает материальный носитель или его доступность, но может сохраняться информационная целостность: описания, фотографии, следы бытования, сведения о происхождении, контекст использования, режимы доступа, юридические ограничения, история транзакций и передачи прав. Это особенно заметно в ситуациях реституции: возвращение предмета не гарантирует его включенности в культурный оборот и доступности для знания, а политизация процессов способна произвести вторичную утрату уже после «возврата» [11, с. 38–41]. Диаспоральный режим утраты проявляется и там, где репатриационная логика стремится свести сложные траектории наследия к простому жесту возвращения: в исследованиях отмечается, что практики «сбора» и репатриации нередко критикуются за выравнивание, а иногда и за вытеснение «гибридных» (hyphenated) идентичностей, сформированных в диаспоральном бытовании архивов [19, с. 7]. Здесь теряется не вещь как таковая, а связность смыслов, связей и контекстов.

Отсюда возникает исследовательская необходимость различать цифровизацию как сервисную операцию (сканирование, публикация, копирование) и цифровую онтологию как вопрос о статусе того, что продолжает существовать и охраняться, когда вещь перестает быть доступной. В режиме утраты учетная запись становится рабочей единицей музейности: она не заменяет предмет, но удерживает его идентичность, фиксирует границы допустимого обращения с данными и сохраняет возможность верифицируемого знания даже при утрате носителя.

Если утрата не равна исчезновению, то следует уточнить, что именно «продолжает существовать» в цифровой форме и подлежит охране. Следующий шаг – дать рабочее определение цифрового двойника как связанного комплекса слоев, а не как файла.

Чтобы избежать подмены понятий, необходимо развести цифровой реестр и цифровой двойник. Обычный реестр решает задачи обнаружения, описания и предъявления объекта. Он хранит название, краткое описание, изображение, координаты, контактные сведения и иные данные, достаточные для навигации, популяризации или первичного учета. Такой реестр может быть полезным и даже общественно значимым, но сам по себе он еще не достигает статуса самостоятельной единицы охраны.

Контейнер ответственности начинается там, где запись связывает не только сведения об объекте, но и происхождение этих сведений, процедуры их проверки, историю редакторских вмешательств, режимы доступа и изменения статуса самой записи. Если система не хранит, кем и на каком основании была создана карточка, какие материалы легли в основу атрибуции, кто вносил правки, как проходила экспертная оценка и какие ограничения доступа действовали на разных этапах, то она сохраняет лишь информационный след объекта, но не проверяемую структуру оснований записи.

Именно поэтому большинство существующих баз данных не дотягивают до статуса контейнера ответственности. Сравнительно это различие можно описать следующим образом. Публичные навигационные реестры, как правило, обеспечивают идентификацию и поиск объекта, но не фиксируют историю решений, основания атрибуции и смену статусов записи. Архивные и preservation-системы, ориентированные на логику OAIS/PREMIS, лучше удерживают события, версии и права, однако обычно рассчитаны на одного институционального держателя и хуже приспособлены к распределенной, конфликтной и диаспоральной среде. Платформы с культурными протоколами и гибким управлением доступом хорошо работают с чувствительными режимами видимости, но не всегда включают независимую научную верификацию и полную трассировку атрибуционных решений. Следовательно, цифровой двойник как контейнер ответственности возникает не в любой цифровой системе, а лишь там, где одновременно соединены пять признаков: доказательный провенанс, версионность, независимая проверка, ролевое управление доступом и архивируемость записи. Они хорошо работают как инструменты представления и поиска, но плохо удерживают биографию записи. Даже там, где объект визуально присутствует в цифровой среде, без журнала решений, без процедуры независимой верификации и без ролевой фиксации доступа запись остается полезной репрезентацией, а не единицей охраны.

Пилотная система показывает обратный случай. Здесь запись проходит редакторскую проверку, внешнее рецензирование, смену статусов и мониторинговые обновления при разграничении ролей пользователя, редактора, рецензента и администратора. Поэтому она функционирует не как витрина, а как процедурно организованная форма ответственности. Однако и такой статус сохраняется лишь при регулярной верификации и поддержании связи между источником, процедурой и правовым режимом.

Показателен кейс конфликтного объекта. В публичный слой записи выводится только идентификационный минимум, тогда как сведения о владельце, рецензионные замечания, спорные формулы атрибуции и документы-основания остаются во внутреннем контуре. При расхождении рецензий назначается дополнительная экспертиза, а итоговое решение закрепляется процедурой, а не волей автора записи. Если материальный носитель впоследствии утрачивается или становится недоступным, система сохраняет проверяемую биографию объекта: описание, визуальную фиксацию, происхождение сведений, версии формулировок, историю рецензирования и режимы доступа. Цифровой двойник удерживает не вещь как таковую, а структуру ее идентификации и доказательства [25, с. 218].

Для конфликтного холона принципиально, что запись фиксирует не только итоговую формулу описания, но и происхождение спора: исходную атрибуцию, альтернативные версии и процедурное основание публичного решения [25].

В логике сетевого экомузея такую запись можно определить как холон — минимальную учетно-аналитическую единицу, в которой соединены описание объекта, доказательные основания, процедура проверки и правовой режим доступа. Холон не равен ни файлу, ни интерфейсной карточке. Он удерживает идентичность объекта и биографию записи в условиях отсутствия единого фонда и единого хранителя.

Во многих работах цифровой двойник наследия по-прежнему начинается с 3D-модели. Однако геометрия сама по себе не создает объекта охраны. Пока связь с прототипом поддерживается измерениями и мониторингом, двойник функционирует как техническая модель [2, с. 165]. После утраты носителя эта связь меняет природу: ее поддерживают уже не сенсоры, а события учета, версии записи, рецензирование и правовые ограничения. Поэтому в сфере наследия охраняемой единицей становится не модель сама по себе, а запись, в которой соединены описание, доказательство, процедура и право. Такой вывод согласуется и с обзором, показывающим, что многие существующие реализации остаются на ранней стадии зрелости и требуют более строгой организации данных [15, с. 18].

Признание учетной записи объектом охраны требует ответа на вопрос: почему ей можно доверять и как это доверие воспроизводится. Поэтому далее вводится цифровой провенанс как механизм, который связывает утверждения с основаниями и процедурами.

Цифровой провенанс здесь понимается как сведения об объектах, действиях и участниках, вовлеченных в производство данных, которые позволяют оценивать надежность знания и границы его допустимого использования. Уместно различать два уровня цифрового провенанса. Первый уровень касается происхождения конкретных утверждений: датировки, атрибуции, топонима, идентификации лица. Второй относится к происхождению самой записи: кто ее создал, кто редактировал, кто утверждал и по какой процедуре это происходило.

Главная функция prov-структур состоит не в замещении материальности, а в воспроизводимости оснований знания. При утрате вещи спор смещается в область атрибуции, доказательности и добросовестности записи. Поэтому принципиально важно сделать видимой связку «утверждение – основание – агент – процедура». Именно поэтому технологии распределенного реестра интересны музеологически не сами по себе, а как инфраструктура фиксации цепочки действий и защиты записей от последующего «подгона» под желаемую версию: речь идет о гарантиях неизменяемости и защиты от манипуляций историческими данными об артефактах [3, с. 52].

При этом «доверие» не сводится к неизменяемости. Нельзя подменять prov-подпись техническим фетишизмом: если ввод изначально ошибочен или не верифицирован, то система лишь консервирует ошибку. Поэтому важнее не обещание абсолютной подлинности, а прозрачный журнал того, как формировалась запись и какие действия над ней совершались. В инженерных моделях провенанса для наследия показательно разделение редких, юридически значимых событий (регистрация, закрепление связки «объект – цифровая идентичность», передача прав) и частых операционных обновлений (состояние, мониторинг, реставрационные заметки): именно так провенанс становится проверяемой «биографией записи», а не складом файлов [22, с. 783–784].

Минимальный набор prov-атрибутов, без которого учетная запись не может считаться «контейнером ответственности», включает идентификаторы сущности, события и агента, дату и тип действия, ссылку на основание, статус проверки и номер версии.

Однако для распределенного наследия этого перечня недостаточно, если он мыслится по логике единственного фондодержателя. В модели сетевого экомузея агенты множественны: пользователь фиксирует объект, редактор проводит атрибуцию, рецензенты проверяют доказательность, администратор управляет правами, а локальный держатель объекта или сообщество удерживают фактический доступ к материальному носителю. Поэтому PREMIS и PROV здесь должны работать не как описание внутренней жизни одного архива, а как язык распределенной верификации. Единицей описания становится не фондовая запись учреждения, а холон цифрового двойника, который собирает сущность объекта, события проверки, агентов, права доступа, версии формулировок и мониторинговые обновления в одной трассе. В таком чтении технологический слой не просто оформляет результат, а проверяет саму модель на операциональной реализуемости: выдерживает ли она множественность держателей, разнесенность прав и конфликт интерпретаций [14, с. 1237–1240].

В условиях частного владения метаданные не получают научного статуса по факту загрузки. Пользователь формирует первичную запись, редактор проверяет комплектность и связь с источниками, рецензенты подтверждают или оспаривают атрибуцию, а администратор закрепляет режим доступа и статус публикации. Поэтому сетевой экомузей совмещает открытость доступа с требованиями научной атрибуции через разведение слоев: в публичный контур выводится только проверенный идентификационный минимум, тогда как документы-основания, спорные версии и чувствительные сведения сохраняются во внутреннем контуре записи [7, с. 15–17; 14, с. 1237–1240].

Провенанс фиксирует происхождение сведений, но для распределенной среды не менее важно фиксировать происхождение решений и изменений. Отсюда логично перейти к логу действий как к форме институциональной памяти и наблюдаемой ответственности.

Журнал изменений в учетной записи следует трактовать не как побочный технический след, а как специфический слой институциональной памяти, который делает ответственность наблюдаемой и распределенной. В диаспоральной среде участники множественны и, как правило, не образуют единой организации с вертикалью полномочий. Поэтому лог берет на себя то, что в классическом музее обеспечивается штатной иерархией и регламентом: кто имел право вносить сведения, кто подтверждал, кто отзывал, кто ограничивал доступ, кто фиксировал спорный статус и переводил запись в режим проверки. В этом смысле история правок не «шум», а форма управления: она показывает, как именно учреждается доверие и где проходят границы допустимого.

Архивный взгляд помогает снять иллюзию, что память музея живет только в предметном фонде. Исследования прямо фиксируют функцию архива как хранилища истории учреждения и как пространства документирования управленческих решений; важна именно фиксация операций, через которую видна эволюция коллекций и практик учета [8]. Для цифрового двойника это означает: охраняемым становится не только описание объекта, но и биография записи – последовательность действий, благодаря которой описание получило текущий вид.

Здесь уместен язык PREMIS как словарь событий и ролей, позволяющий формализовать «что произошло» и «на каком основании». Конструкция Объекты, События, Агенты, Права дает возможность фиксировать не только факт изменения, но и его тип, дату, исполнителя, правовой режим и процедурный статус. Тогда журнал событий становится частью содержания: он объясняет, почему запись заслуживает доверия, и позволяет воспроизвести ход принятия решений. Это особенно важно там, где архив понимается не как пассивный «след», а как динамическое пространство преобразования музея: исследования университетских научных музеев показывают, что архивный массив способен работать как ресурс институциональной памяти, усиливающий коллекции и практики представления, то есть буквально включаемый в онтологию учреждения [24, с. 309]. В логике настоящего исследования это означает следующее: при утрате материального носителя именно биография записи – ее событийная ткань, роли и права – становится замещающим ресурсом, удерживающим объект в поле охраны и профессиональной ответственности.

Однако память и прослеживаемость бессильны без гарантированной сохранности самой записи во времени. Поэтому далее обсуждение переводится на уровень системной обязанности долговременного сохранения и архитектуры архивного контура.

Разговор о «контейнере ответственности» в какой-то момент неизбежно выходит за пределы локальной карточки и упирается в архитектуру сохранности. В терминах модели OAIS архив – это система людей и технологий, принявшая ответственность сохранять информацию и обеспечивать ее доступность для целевой аудитории пользователей. В музеологическом переводе это означает: ответственность не может быть частной добродетелью автора записи, она должна быть свойством системы. Но в диаспоральной реальности «система» часто совпадает с чужой платформой: облачным диском, частной CMS, социальным сервисом, чья бизнес-логика не обязана поддерживать долговременную сохранность, трассируемость правок и экспорт в архивный контур. Тогда контейнер ответственности оказывается не в юрисдикции музея и не в зоне его процедур, а в зоне корпоративных обновлений, закрытия API, смены политик доступа и даже исчезновения сервиса. Отсюда следует практическое требование: учетная запись должна мыслиться как переносимая и архивируемая единица (с журналом, правами и версиями), а платформенный слой – как временный интерфейс, который может быть заменен без утраты доказательных оснований и институциональной памяти. Без инфраструктуры, которая поддерживает контроль неизменности, управление версиями, переносимость форматов и документированность процедур, учетная запись деградирует в случайный набор файлов и полей. Тогда исчезает не только вещь, но и сама возможность доказать, что именно сохранялось, кто это подтвердил и где граница допустимого изменения.

Отсюда следует важное различение: сохранность не равна публичности. OAIS-логика пакетов фиксирует, что то, что поступает в систему (ingest), то, что хранится как архивный пакет, и то, что распространяется пользователю (dissemination), не обязано совпадать по полноте и режимам доступа. Для диаспорального наследия этот разрыв не просто допустим, он функционален. В одной и той же учетной записи могут быть слои, которые должны сохраняться полностью, но не могут быть раскрыты публично: персональные данные, сакральные сюжеты, локальные договоренности, уязвимые сведения о владельцах и местах. Именно поэтому ответственность здесь проявляется не как тотальная открытость, а как корректное разделение контуров: что фиксируется навсегда, что выдается по запросу, что редактируется только по процедуре, а что остается «запечатанным» до изменения правового режима.

Юридический контур важен не меньше технического. В российском обсуждении цифровой среды для наследия подчеркивается, что стратегические документы прямо связывают цифровые технологии с задачей долговременного сохранения и требуют совершенствования нормативных мер; долгосрочная сохранность фиксируется как обязанность, а не факультативная опция проекта [6, с. 72]. На международном и европейском материале этот тезис усиливается: сохранение и распространение культуры описываются как нормативное обязательство публичной власти, а не как частный интерес институций; дискуссии вокруг режимов доступа и «повторного ограждения» публичного достояния показывают, что управление сохранностью всегда сопряжено с управлением доступом и правами [18, с. 1051–1053].

Для распределенного наследия консервационный контур начинается не в лаборатории, а в учетной записи. Цифровой двойник должен фиксировать не только факт существования объекта, но и типологию рисков: утрату доступа, физическую деградацию, разборку, перемещение, изменение функции, конфликт прав и недостаточность сведений. В пилотной системе эту функцию выполняет мониторинговый слой: пользовательские чекины и оценки состояния принимаются в расчет только после накопления не менее десяти отметок; при отрицательной динамике или снижении средней оценки ниже 3 запускается профессиональное обследование, фотофиксация и подготовка отчета, на основании которого принимаются дальнейшие административные меры – от запроса в местные органы до реставрационной или реконструкционной инициативы. Консервация выступает мостом между учетом и сохранностью: запись не подменяет реставратора, но формирует проверяемую карту рисков и позволяет обосновать уровень вмешательства до того, как объект выпадет из поля наблюдения [16, с. 1–7].

При этом исследователь фиксирует в системе не общую констатацию угрозы, а тип риска, его наблюдаемые признаки, дату фиксации и рекомендуемую меру реагирования: повторный осмотр, дополнительную фотофиксацию, ограничение вмешательства, направление на экспертное обследование или подготовку реставрационного заключения. В таком виде консервационный слой работает превентивно: он сохраняет профессиональную оценку и маршрут действий до физической утраты объекта, а не после нее [7, с. 15–17; 16, с. 1–7].

Когда сохранность обеспечена, встает вопрос о границах предъявления и допустимого использования, особенно в среде разнесенных прав. Далее доступ рассматривается как часть сущности двойника, а не внешней «политики».

В цифровом двойнике режим доступа не является внешней «настройкой интерфейса». Такое понимание цифрового объекта соответствует более широкому сдвигу в современной музеологии, где музей и наследие рассматриваются не как статическая совокупность вещей, а как динамическая система интерпретаций, прав, режимов предъявления и общественного обращения [1]. Он входит в состав объекта как его онтологический признак, потому что определяет границы допустимого знания об объекте и границы допустимого обращения с ним. Для диаспорального наследия это особенно заметно: владение материальным носителем, право говорить от имени сообщества, авторство свидетельства и право публикации производных материалов часто разнесены между разными субъектами. Поэтому учетная запись должна хранить не только «что известно», но и «кому это можно показывать», «на каких основаниях», «в каком объеме» и «что происходит, когда основание меняется».

Практика культурных протоколов в различных системах управления контентом (CMS) демонстрирует именно эту логику: система строится вокруг многослойных прав доступа, где режимы видимости и использования задаются как часть описания материала и могут варьироваться от полностью открытого до строго ограниченного на уровне конкретных групп и даже отдельных пользователей. Существенно, что ограничения формулируются не как запрет «снаружи», а как нормальная характеристика цифрового объекта: кто может видеть, кому разрешено распространять, что требует атрибуции и что не должно покидать контур сообщества. Доступ оказывается вписан в метаданные и превращается в часть сущности двойника, а не в политику цифровой платформы [17].

В операциональном плане ответственность можно определить как совокупность обязательств, закрепленных за записью. Во-первых, обеспечить прослеживаемость изменений и решений о доступе: не просто «закрыто», а кем, когда и почему. Во-вторых, сохранять доказательные основания атрибуции и происхождения сведений даже там, где публичный слой вынужден быть редуцирован. В-третьих, не нарушать ограничения доступа и фиксировать смену правового статуса - согласие, отзыв согласия, передачу прав, появление новых уязвимостей. В-четвертых, поддерживать долговременную сохранность цифрового объекта как объекта охраны, то есть сохранять больше, чем можно показывать, не разрушая доказательность.

В этом месте уместно лишь обозначить рамку: OAIS мыслит ответственность как обязанность системы перед определенной аудиторией, а PREMIS дает язык для фиксации прав и событий, то есть для строгого описания того, что именно было разрешено, кем и в какой момент. Для цифрового двойника это означает простое правило: режим доступа не добавляется постфактум, он конституирует объект. Если запись не хранит историю согласий и ограничений, она теряет главный признак ответственности и перестает быть двойником в строгом смысле, оставаясь лишь репрезентацией.

Наконец, чтобы концепция была проверяемой, ее необходимо свернуть в набор минимальных требований, которые можно применять к любой учетной записи при утрате носителя. Поэтому далее следует сформулировать музейно-нормативный минимум структуры данных и процедур.

Функциональные требования к учетной записи при утрате материального носителя логичнее формулировать как музейно-нормативный минимум, а не как «техническое задание». Речь идет о том, какие данные и процедуры должны быть заданы заранее, чтобы запись могла замещать предмет в поле ответственности, когда вещь исчезла или стала недоступной. Минимум собирается в связку трех контуров: идентификация и атрибуция; провенанс и проверяемость; сохранность и управляемость доступа.

Первый контур требует, чтобы запись обеспечивала устойчивую идентификацию: уникальный идентификатор, базовое наименование и типологию, локализацию (если применимо), атрибуцию с указанием степени уверенности, датировку как интервал, а не как единственную точку, и фиксированное описание отличительных признаков. При утрате носителя именно этот слой удерживает предметность знания и позволяет отличить объект от схожих. Второй контур требует воспроизводимости оснований: для ключевых утверждений должны быть указаны источники, версии и аргументы выбора, а также журнал действий - кто внес, кто подтвердил, кто оспорил и чем завершилась проверка. Без этого спор об объекте неизбежно превращается в спор о доверии к автору, а не к данным. Третий контур связывает сохранность с режимами доступа: запись должна хранить условия доступа, основания ограничений, историю согласий и отзывов, а также правила публикации производных материалов; при этом должна сохраняться полная внутренняя версия для целей ответственности даже при сокращенной публичной выдаче.

Нормативная рамка здесь задает принцип: учетная запись не исчезает вместе с предметом, а приобретает статус свидетельства. Российский закон о музейном фонде фиксирует, что исключение предмета возможно в исключительных случаях, включая утрату и гибель, и должно сопровождаться установленной процедурой фиксации факта выбытия; это означает обязанность сохранить и дополнить учетную документацию, включая отметку об утрате и основания решения[9]. Международная этическая рамка прямо усиливает эту логику: Кодекс ИКОМ требует сохранять полные записи обо всех решениях по деакцессии и о дальнейшей судьбе предметов, то есть учетная запись продолжает существовать как элемент институциональной памяти и отчетности даже после выбытия [20, с. 16].

Следовательно, проверяемый минимум для учетной записи при утрате носителя включает: идентификаторы объекта и его описательного ядра; доказательные ссылки и версионность утверждений; событийный журнал действий и статус проверок; правовой и этический режим доступа с историей изменений; консервационный слой с типологией рисков, порогами тревоги и журналом вмешательств; и фиксированную отметку о факте утраты, с датой, основанием и ответственным субъектом решения. В этой конфигурации цифровой двойник перестает быть «цифровой услугой» и становится новым типом музейного обязательства: он сохраняет управляемость, доказательность и ответственность там, где вещь уже не может быть обеспечена фондом в традиционном смысле.

Проведенный анализ показывает, что цифровой двойник получает статус самостоятельной единицы охраны не в силу самого факта оцифровки, а в силу институционально организованной связности описания, доказательных оснований, процедур проверки, истории изменений и режимов доступа. Сравнение публичного реестра, архивного репозитория и платформы с режимно-чувствительным управлением доступом показывает, что ни один из этих типов по отдельности не исчерпывает функцию контейнера ответственности; она возникает только при их функциональном совмещении в одной учетной системе. На материале пилотной цифровой инфраструктуры учета объектов российского культурно-исторического наследия за рубежом видно, что переход от карточки к контейнеру ответственности происходит там, где запись удерживает не только сведения об объекте, но и биографию собственного формирования: кто, когда, на каком основании и в каком правовом режиме внес, проверил, изменил или ограничил эти сведения. Следовательно, в ситуации утраченного или труднодоступного наследия охране подлежит не цифровая копия как таковая, а проверяемая учетная конструкция, сохраняющая идентичность объекта и границы допустимого знания о нем. Без этой конструкции цифровая запись остается полезным, но вторичным средством представления.

ЛИТЕРАТУРА

[1] Музей и наследие в культуре XXI века / Балаш А. Н., Зиновьева Ю. В., Куклинова И. А. [и др.]. – Санкт-Петербург : Изд-во РХГА, 2024. – 384 с.

[2] Проблемы и перспективы создания цифровых двойников объектов культурного наследия Краснодарского края / Волкова Т. А., Кузякина М. В., Карагян А. В. [и др.] // Информационные и математические технологии в науке и управлении. – 2025. – № 4(40). – С. 164–174. DOI 10.25729/ESI.2025.40.4.013.

[3] Громыко, Д. А. Использование технологии блокчейн для сохранения культурного наследия: влияние на политические процессы // Вестник РУДН. Серия: Государственное и муниципальное управление. – 2025. – Т. 12, № 1. – С. 47–70. DOI 10.22363/2312-8313-2025-12-1-47-70.

[4] Именнова, Л. С. Музей в социокультурной системе общества: миссия, тенденции, перспективы: автореф. дис. …  д-ра культурол.: 24.00.01. – Москва, 2011.

[5] Майер, М. Ассоциация сохранения русского культурно-исторического наследия за рубежом «Жар-птица». – Текст : электронный // Жар-птица : [сайт]. – URL: https://jar-ptiza.org (дата обращения: 22.12.2025).

[6] Минбалеев, А. В. Развитие правового регулирования сохранения культурного наследия России в цифровой среде // Аграрное и земельное право. – 2024. – № 10(238). – С. 71–73. DOI 10.47643/1815-1329_2024_10_71.

[7] Молодин, А. В. «Там русский дух… там Русью пахнет!» : Сто особенных мест в США / Александр Молодин. – Вашингтон : Наследие Паблишинг, 2024. – 495 с.

[8] Музейные архивы: история и современность. К 90-летию архива Российского этнографического музея : Материалы семинара/ сост., отв. ред. А.Н. Копанева. – Санкт-Петербург : Рос. этнограф. музей, 2025. – 107 с.

[9] Федеральный закон от 26.05.1996 г. № 54-ФЗ «О Музейном фонде Российской Федерации и музеях в Российской Федерации» (в редакции от 12.12.2023) // Официальный интернет-портал правовой информации : [сайт]. – URL: http://pravo.gov.ru/proxy/ips/?docbody=&firstDoc=1&lastDoc=1&nd=102041535 (дата обращения: 18.03.2026).

[10] Сапанжа, О. С. Культурологическая теория музейности: дис. … д-ра культурол.: 24.00.01. – Санкт-Петербург, 2011.

[11] Стефко, М. С. Колониальное наследие французских музеев и проблема реституции: по следам дискуссии вокруг доклада Б. Савуа – Ф. Сарра // Наследие и современность. – 2020. – Т. 3, № 2. – С. 36-43.

[12] Юмашева, Ю. Ю. Научное издание исторических документов в электронной среде: проблемы источниковедения и археографии // Историческая информатика. – 2017. – № 1(19). – С. 125-139. DOI 10.7256/.2017.1.21766.

[13] Bates, M. J., Maack, M. N. Open Archival Information System (OAIS) Reference Model // Encyclopedia of Library and Information Sciences : 3rd ed. – CRC Press, 2009. – P. 4020–4030. DOI 10.1081/E-ELIS3-120044377.

[14] Bonacchi, C., Krzyzanska, M. Digital heritage research re-theorised: ontologies and epistemologies in a world of big data // International Journal of Heritage Studies. – 2019. – Vol. 25, no. 12. – P. 1235–1247. DOI 10.1080/13527258.2019.1578989.

[15] Dagnaw, G., Capuano, R., Muccini, H. Digital Twins for Cultural Heritage: A Systematic Analysis of the State of the Art // ACM Computing Surveys – 2026. – Vol. 58, no. 9. – P. 1-34. DOI 10.1145/3793541.

[16] DeSilvey, C., Harrison, R. Anticipating loss: rethinking endangerment in heritage futures // International Journal of Heritage Studies. – 2020. – Vol. 26, no. 1. – P. 1-7. DOI 10.1080/13527258.2019.1644530.

[17] Dindar, S. Supporting Indigenous Communities with Mukurtu CMS // Kanopi Studios : [website]. – URL: https://kanopi.com/blog/mukurtu-cms/ (дата обращения: 07.02.2026).

[18] Dore, G., Priora, G. The Spectre of Re-Fencing Off the Public Domain: Italian Copyright and Cultural Heritage Legal Scenarios // GRUR International. – 2024. – Vol., no. 11. – P. 1050-1066. DOI 10.1093/grurint/ikae132.

[19] Fekete, I. Hungary’s relationship with its diasporic heritage: do hyphenated identities disappear through repatriation? // History Australia. – 2025. – P. 1-19. DOI 10.1080/14490854.2025.2569490.

[20] ICOM code of ethics for museums. – Paris : ICOM, 2017. – 50 p. ISBN 978-92-9012-420-7.

[21] Lavoie, B. F. PREMIS With a Fresh Coat of Paint: Highlights from the Revision of the PREMIS Data Dictionary for Preservation Metadata // D-Lib Magazine. – 2008. – Vol. 14, no. 5/6. – P. 1–21. DOI 10.1045/may2008-lavoie.

[22] Decentralized Blockchain Framework for the Provenance of Cultural Heritage / Maksymyuk, T., Meloni, F., Torres Diaz, M. [et al.] // International Journal of Computing. – 2026. – P. 780–789. DOI 10.47839/ijc.24.4.4345.

[23] The W3C PROV family of specifications for modelling provenance metadata / Missier, P., Belhajjame, K., Cheney, J. // Proceedings of the 16th International Conference on Extending Database Technology. – Genoa Italy : ACM, 2013. – P. 773-776. DOI 10.1145/2452376.2452478.

[24] Plaza Salgado, C. B., Narbona Medina, L. M. Archives in University Science Museums: Proposals for Their Museological Transformation // Collections: A Journal for Museum and Archives Professionals. – 2025. – Vol. 21, no. 3. – P. 305-320. DOI 10.1177/15501906251321190.

[25] Smith, L. Uses of Heritage. – London : Routledge, 2006. – 368 p. DOI 10.4324/9780203602263.

Молодин Александр Владимирович,
кандидат архитектуры, доцент,
Новосибирский государственный архитектурно-
строительный университет (Новосибирск)
Email: avmolodin@gmail.com

© Молодин А.В., текст, 2026

Статья поступила в редакцию 17.03.2026.

Публикуется в авторской редакции.

Открыть PDF-файл

Ссылка для цитирования:

Молодин, А. В. Цифровой двойник как объект охраны утраченного наследия. – DOI 10.34685/HI.2026.75.89.006. – Текст : электронный // Журнал Института Наследия. – 2026. – № 2(45). – С. 57-66. – URL: http://nasledie-journal.ru/ru/journals/855.html.

Наверх

Новости

Наши партнеры